ДЕЛО ЕГО ЖИЗНИ - ИДИШ (М. ВАЙНАПЕЛЬ)

Михаил Ринский

ДЕЛО ЕГО ЖИЗНИ - ИДИШ
В 2006 году общественность Израиля отметила юбилей яркого деятеля идишкайта: Михаэлю Вайнапелю (Бен-Аврааму) исполнилось 85 лет. Вклад его в развитие культуры нашей страны трудно переоценить. Диктор и редактор радио «Коль Исраэль»на идише в течении 34 лет; режиссёр и актёр спектаклей на «мамэ-лошн»; мастер художественного слова на идише; воспитатель молодых дарований; литератор и журналист; активный пропагандист идишкайта – лауреат премии имени Давида Гофштейна.
К сожалению, в 2007 году Михаэль Вайнапель ушёл из жизни…
Предлагаем небольшой очерк о его жизненном пути: нелёгкой молодости и творческом восхождении.

СЫН БОРЦА

Молодой активист рабочего движения бундовец Авраам Вайнапель вернулся из немецкого плена коммунистом. Судьба соединила сердца этого мятежного человека и глубоко религиозной девушки, дочери раввина. В польском городе Седльце Авраам вёл активную политическую работу, а Рива скромно преподавала родной идиш в небольшой частной школе. В 1921 году у них родился сын Михаэль.
Авраам быстро стал заметной фигурой в политической жизни Польши: в 1923 году он был избран в сейм независимой страны. Но вскоре Компартия Польши была запрещена и ушла в подполье, а депутат Вайнапель - арестован и восемь лет провёл в тюрьме.
До десятилетнего возраста Михаэль воспитывался без отца. Рива старалась сделать всё возможное для развития сына, и прежде всего привила ему любовь к родному языку: после учёбы в хедере и еврейской школе Михаэль, занимаясь в польской гимназии, продолжал глубоко совершенствовать свой идиш, получая многое от матери.
Выйдя лишь в 1931-м на свободу, Авраам, уже в рядах партии Бунд, продолжил борьбу за равноправие своего народа, подвергаясь всё время преследованию властей. Вайнапеля приглашали на работу в Москву, но он отказался: в Советском Союзе уже начались аресты...
Под влиянием отца и матери в юном Михаэле сочетались, с одной стороны, революционный настрой еврейской молодёжи межвоенной Польши, а с другой - глубокая любовь к родному языку. В 1935 году четырнадцатилетний Вайнапель-младший был арестован за нелегальное участие в работе запрещённого комсомола, около четырёх лет провёл в тюрьме для политической молодёжи в городе Золочеве и был освобождён после вступления в Западную Украину Красной Армии в конце сентября 1939 года.
А чуть раньше немецкие войска оккупировали Польшу, и 13 сентября 1939-го ими был расстрелян в Седльце Авраам Вайнапель. Риве удалось уйти за Буг. Советское гражданство принять она отказалась и была отправлена на принудительные работы в Свердловскую область. Забегая вперёд, расскажем о её трагической судьбе. В 1942-м, после разрешения польским гражданам свободного поселения Рива оказалась в Фергане и там, без работы, без знания языка, одинокая, умерла от голода... Сын, служивший в это время в армии, ничем не мог ей помочь, да и не знал ничего о столь безысходном положении матери.

ВОЙНА
После освобождения из тюрьмы восемнадцатилетний Михаэль оказался на теперь уже советской территории. Хотя он и перебрался поближе к дому, на территорию Западной Белоруссии, но о возвращении в Польшу еврея-комсомольца не могло быть и речи. Михаэль начал работать в типографии города Лида, Барановичской области. Не теряя времени, он продолжил учёбу и окончил среднюю школу.
Когда 22 июня 1941-го немцы, взломав оборону Красной Армии, стремительно двинулись на восток, Михаэль Вайнапель, в числе беженцев, едва успел уйти из города, расположенного не так далеко от границы, и с большими трудностями добрался до Челябинска, где жил дядя, брат отца. Здесь он продолжил образование на курсах челябинского университета, но вскоре был призван в армию. Воевал с полгода под Курском, а затем, после ранения, его, как к тому же «неблагонадёжного» выходца из иностранного государства, отправили в стройбат. Там он пробыл девять месяцев и в 1943-м был, в числе других польских граждан, отпущен «на свободное поселение». Михаэль вернулся в Челябинск и был принят на работу в райсовет расположенного неподалеку, по российским меркам, города Златоуста. На работе он занимался финансами, а в свободное время - стал одним из активистов местного отделения Союза польских патриотов, развернувшего тогда работу по всему Советскому Союзу.
Среди тысяч советских и польских беженцев в Златоусте и районе был большой процент евреев. Были и местные евреи. Михаэль создал в Златоусте еврейский театральный любительский коллектив на идише. В этот же период определилась и личная жизнь молодого Вайнапеля.

ПОСЛЕВОЕННАЯ ПОЛЬША

Война кончилась, и Михаэль, в числе сотен тысяч возвращающихся польских граждан, вместе с женой приехал в Щецин. Здесь при Обществе еврейской культуры он создал и руководил работой драматических ансамблей на идише. Одновременно Вайнапель работал и в польском театре, совершенствуя свой талант. Много полезного дало ему общение с такими театральными педагогами, как Годик, Вашчерович, Шмидерски... Михаэль учился у них режиссуре и актёрскому мастерству и успешно применял знания в созданных им коллективах.
Много внимания и времени уделял Вайнапель периодической печати на идише, публикуя там статьи по различным проблемам культуры и одновременно оттачивая свой литературный стиль, что так пригодится ему в дальнейшем.
Польский период дал Михаэлю те профессиональные качества, которые, наряду с природным дарованием, позволили ему в следующем, главном периоде его разносторонней деятельности в полной мере проявить свою творческую самостоятельность.
С годами политическая атмосфера в Польше накалялась. В дополнение к бытовому, рос государственный антисемитизм. Деятельность еврейских организаций, в том числе культурных, и в том числе театральных коллективов всё более ограничивалась. Началось с запрета еврейских партий под предлогом объединения всех в Польскую объединённую рабочую партию (ПОРП), а кончилось откровенным выдавливанием евреев из страны с приходом к власти Владислава Гомулки в 1956 году. Михаэль всё чаще задумывался об отъезде из страны.
В то же время, Вайнапель чувствовал, что его место - в рядах защитников идиша в самой еврейской стране, где, как ни парадоксально, он в этой защите в те годы нуждался. В 1957 году его семья, к тому времени уже многодетная, репатриировалась в Израиль.

ИЗРАИЛЬ: ЯРКИЙ ДЕЯТЕЛЬ КУЛЬТУРЫ НА ИДИШЕ

В молодой стране никто из репатриантов в те годы не надеялся на манну небесную. Вот и Михаэль Вайнапель начинал простым фабричным рабочим. Но многолетние связи с партией Бунд, тяга к общению на родном идише и жажда творчества привели его в клуб Союза Бунд «Арбэтэр Ринг» на улице Калишер в Тель-Авиве. Здесь Михаэлю предоставили все имевшиеся возможности для создания драматического коллектива. Кроме того, ему предоставили работу в типографии Бунда, чтобы создать лучшие возможности для руководства этим коллективом, со временем выросшим в настоящую театральную труппу, с которой он поставил порядка тридцати спектаклей.

Сцена из спектакля театра "Арбетер-Ринг"

Одновременно Вайнапель принимает участие в работе и других, в том числе и профессиональных театральных коллективов. Его режиссёрские и актёрские работы отличает не только профессионализм и требовательность к себе и другим, но вечный поиск как в сценариях и режиссуре, так и в актёрском мастерстве. Он воспитал и продолжает воспитывать на высоком уровне актёров и мастеров художественного слова.
Где-то примерно в 1960 году на одном из спектаклей в «Арбэтэр Ринг» присутствовал представитель радио «Коль Исраэль», на которое как раз был очень нужен отличный «идишист», каковым и был Михаэль Вайнапель. Он был приглашён в качестве диктора, а затем и редактора блока новостей на идише.
С тех пор отлично поставленный голос Михаэля в течение 34 лет, до самого ухода на пенсию звучал на радио. Там же, а также в многочисленных клубах страны и за рубежом он до последних дней жизни часто выступал как мастер художественного чтения произведений классической и современной литературы на идише.
В литературных и театральных кругах Израиля Михаэль Вайнапель известен, пожалуй, больше, как Михаэль Бен-Авраам. Ещё только начав сотрудничать в клубе Бунда на Калишер, он стал печатать в газете Бунда «Лэбэнс фрагн» статьи и обзоры новостей культуры на идише, и с тех пор опубликованы десятки его статей на темы театра, искусства и культуры в целом - свидетельства его разносторонней эрудиции.
Энергия Михаэля в его уже возрасте за 80 восхищала друзей. То он был ведущим на митинге в память жертв сталинского террора, то выступал в клубе «Юнг идиш» в Иерусалиме, то в клубе любителей идиша в Тель-Авиве... В этом возрасте он безотказно приезжал из Иерусалима туда, где его ждали.
Каждые две недели Михаэль проводил в клубе «Арбэтэр Ринг» в Тель – Авиве «Литературные среды» на идише, встречи с интересными людьми. Сейчас эту традицию продолжает замечательная актриса идишкайта Шура Турков-Гринхойз. Клезмеры на одной из "Сред Вайнапеля" в клубе "Арбетер-Ринг".

Не случайно в 2001 году Михаэлю Вайнапелю присуждена премия имени поэта Давида Гофштейна именно за выдающийся вклад в популяризацию литературных произведений на идиш через театр и мастерство художественного слова.
Вот таким он был - Михаэль Бен-Авраам - Вайнапель, разносторонний деятель культуры и активнейший пропагандист и защитник своего родного идиша.

Михаил Ринский 03-6161361 054-5529955

ПРЕДАННОСТЬ КУЛЬТУРЕ НАРОДА (ШУРА ТУРКОВ)

1953 год
Михаил Ринский

ПРЕДАННОСТЬ КУЛЬТУРЕ НАРОДАБеззаветная преданность – редко услышишь в наше время подобные слова. Но трудно лучше охарактеризовать отношение к родному языку идишу и родной культуре - идишкайту выдающейся актрисы Шуры Турков-Гринхойз, лауреата премии имени Давида Гофштейна..
ПОЛЬША. БЕЛОСТОКЕщё совсем молодым человеком Гринхойз был в труппе актёров театра «Габима», которые выступали перед участниками 11-го сионистского конгресса в Вене в 1913 году со спектаклями на иврите. Тогда «Габима», созданная в Белостоке Наумом Цеманом в 1909 году на любительском уровне, была на грани распада. Первая мировая война помешала её возрождению на профессиональном уровне, и лишь в 1917 году Цеману удалось создать труппу при помощи К. С. Станиславского И Е. Б. Вахтангова.
Но молодой талантливый Игуда Гринхойз решил воссоздать еврейский театр на идише в своём родном городе. Для этого имелись все основания: Белосток был большим польским городом со значительным процентом еврейского населения. Евреям принадлежали крупные, в основном текстильные, предприятия города. В Белостоке была крепкая еврейская община, имевшая и своё театральное здание.
Театр стал предметом гордости еврейской общины польского города Белостока, а его основатель, режиссёр и актёр Игуда Гринхойз – известным и уважаемым общественностью города. Как писал в одной из статей Михаэль Вайнапель, Игуда «был одной из первых ласточек интеллигенции в еврейском театре».
Театр, созданный Игудой Гринхойзом, быстро приобрёл известность и часто выезжал на гастроли в города Польши и за её пределы. Постоянной спутницей мужа и актрисой театра была его Фаня. Чтобы соединить судьбу с талантливым Игудой, покорившим её сердце, Фане пришлось порвать со своей семьёй: богачи Ривлины слышать не хотели о том, чтобы дочь их вышла замуж за актёра. В 1921 году у молодых родилась дочь Люся, через четыре года – Шура, а бабушка со стороны мамы даже не приехала полюбоваться на внучек, тем более – помочь в чём- либо, хотя театральная семья жила довольно скромно и часто не могла даже вовремя заплатить за учёбу дочерей.
Фаня окончила русскую гимназию, и хотя спектакли в театре ставились на идише, дома говорили больше на русском. Игуда, помимо своего любимого идиша, прекрасно знал и иврит, и русский. Дочери Гринхойзов сначала учились в польской начальной школе, затем – в еврейской гимназии, где преподавали на идише. Игуда и Фаня не были религиозными, но в еврейские праздники соблюдали традиции и вместе с детьми ходили в синагогу. На равных со сверстниками Люся и Шура участвовали в общественных кружках, праздничных детских, а потом и юношеских концертах. Старшая Люся состояла в левой молодёжной организации «Шомерет а цаир» - «Охрана молодёжи». Шура ещё только подрастала.
Ну и, конечно, массу времени, свободного от занятий и друзей, дочери проводили в театре у отца, где они знали всё и всех, все знали их, и отец привлекал порой подросших дочерей к участию в спектаклях.
Шура успела проучиться два года в гимназии, когда 1 сентября 1939 года Германия всей своей стальной армадой обрушилась на слабую Польшу, и уже через неделю немцы были в Белостоке. Но, по счастью, пробыв в городе всего три дня и не успев показать своё звериное лицо, фашисты ушли из Белостока. Причина их отхода стала ясна позднее: по сговору Молотова – Риббентропа, Красная армия вступила на территорию Восточной Польши 17 сентября, и Белосток стал частью Западной Белоруссии. Шура хорошо помнит, как радостно встречали красных кавалеристов, в которых видели защитников от фашистских оккупантов. Первое время новые власти никого не трогали, в основном занятые приёмом тысяч беженцев из оккупированных немцами западных областей Польши. Отец, как и многие из местной интеллигенции, как мог помогал многочисленным деятелям культуры – беженцам. В то же время, театр продолжал функционировать. Приезжали режиссёры и актёры из Минска – теперь столицы их республики,- давали высокую оценку театру и её руководителю.

ДЖАЗ-ОРКЕСТР ЭДДИ РОЗНЕРА
В Белостоке среди беженцев были и евреи – музыканты из Германии. Одним из них был уже известный в то время талантливый джазист Эдди Рознер. Сын польских евреев, проживавших в Германии, он благодаря своим способностям уже в десять лет закончил консерваторию по классу скрипки и был принят в Высшую музыкальную школу, где перешёл на трубу. В 30-х годах он был уже одним из лучших джазовых трубачей Европы. Избитый фашистскими штурмовиками в одном из баров Берлина, Рознер через Швейцарию перебрался в Польшу, а после вторжения в страну немцев оказался в Белостоке.
Рознер организовал из польских и немецких евреев-беженцев большой Белорусский государственный джаз-оркестр, один из первых в Советском Союзе. До того времени в СССР джаз, мягко говоря, не поощряли. Джаз Утёсова мало походил на западный. Эдди Рознер создал настоящий европейский джаз, который в скором времени станет всемирно известным. Ну а пока он только создавался.
Среди джазистов Рознера был саксофонист, немецкий еврей Эрвин Вонфайлер. Шура познакомилась с ним на вечеринке у подруги. Для неопытной пятнадцатилетней девушки это была первая влюблённость. Решающую роль после его предложения сыграли советы подруг. На свадьбе с хупой были многочисленные родственники, друзья, актёры и музыканты. Снова не было деда и бабушки со стороны мамы.
Оркестр Эдди Рознера уехал на гастроли в Россию. Шура заканчивала учебный год в гимназии. За два месяца до начала Большой Войны она вылетела в Москву, к мужу. Летела самолётом немецкой авиакомпании. Тем же рейсом в Россию летели и немецкие офицеры. Отец, уже после отлёта Шуры, тоже выехал на гастроли своего театра в Минск. Остались в Белостоке Фаня и Люся. Они не сопровождали на сей раз в гастролях Игуду, так как пришлось принять у себя и укрывать от властей тех самых родителей Фани, дедушку и бабушку Ривлиных, которые свыше двадцати лет не хотели видеть своих внучек.. Теперь им самим потребовалась помощь: грозила отправка в сибирское поселение.
Уже через несколько месяцев после ввода Красной армии в восточные районы бывшей Польши новые власти начали постепенно «очищать» приграничную зону под разными предлогами, отправляя в лагеря и на поселения в северных и восточных районах бескрайней и суровой России. Во-первых, увезли потенциально опасных по возможному сотрудничеству с немцами. Затем – всех тех, кто отказался принять советское гражданство. Дошла очередь и до «нетрудовых элементов», «эксплуататоров», просто богатых и зажиточных людей. Отправка на поселение грозила и Ривлиным, и им пришлось «лечь на дно» в квартире дочери.
К прискорбию, с приходом фашистов все они были отправлены в гетто. Какое-то время Фаня и Люся ещё работали на заводе по распоряжению немцев, но потом всех их уничтожили в Треблинке. Погибли от рук палачей также брат и сестра Игуды Гринхойза.
Перед началом войны оркестр Эдди Рознера дебютировал в Ленинграде и Москве с огромным успехом. «Это было невиданное нами музыкально-эстрадное зрелище. В Москве был ажиотаж по добыванию билетов», - напишет один из оркестрантов Юрий Цейтлин. Шура впервые оказалась в такой комфортабельной гостинице. Ни в чём не нуждалась. Легко понять эйфорию молоденькой женщины.

ВОЙНА
Война застала оркестр на гастролях в Киеве. Шура была в отчаянии оттого, что ничего не знала о судьбе родных. Не знала она и о том, что отец был эвакуирован из Минска. Единственная тётя, сестра отца, оставалась в Харькове. Со временем и её отправят на Камчатку за переписку с заграницей, и связь прервётся.
В Киеве джаз-оркестру Рознера выделили специальный вагон, и он поехал на восток, на гастроли по городам Сибири. В одном из городов оставили членов семей, и оркестр продолжил гастроли. Репертуар, естественно, был подчинён велению времени: наряду с джазовыми прекрасными миниатюрами, как «Караван», исполняли военные песни: «Ай да парень-паренёк», «На полянке» и другие.
Какое-то время оркестр вновь разъезжал с семьями. Затем их оставили во Фрунзе, столице Киргизии. Здесь, уже в 1943 году, Шура родила сына. После родов она продолжительное время болела, и подруги сами зарегистрировали новорождённого в местном ЗАГСе, дав имя Гарик.
Во Фрунзе Шуру навестил отец. Зная о том, что она – с оркестром Эдди Рознера, он разыскал дочь. Приехал во Фрунзе из Самарканда. Сначала его театр из Минска эвакуировали в какой-то колхоз, где артисты вынуждены были работать в поле, и лишь затем Игуде Гринхойзу удалось добиться переезда в Самарканд, и небольшая его труппа разъезжала по Средней Азии, во всём испытывая нужду.
Во Фрунзе, как и в период кочевой жизни, жёны оркестрантов, в сравнении с бедствующим в военной обстановке населением огромной страны, были неплохо обеспечены: джазу Рознера платили вполне достаточно. Но, кроме материальной стороны, были и другие проблемы, требовавшие взаимопомощи. Естественно, в центре своеобразного «женсовета» ( такой орган помощи женщинам был тогда в каждом городе) была жена самого Эдди Рознера – Рут Каминска, дочь выдающегося деятеля польского идиш-театра, режиссёра и блистательной актрисы Иды Каминской. Рут и сама была солисткой джаза, пела с оркестром. Как и Шура, она тоже родила во Фрунзе дочь, и общие проблемы их сблизили. Между прочим, там же, во Фрунзе, родила сына и мать Рут, сама Ида Каминска - от своего второго мужа, известного артиста идиш-театра Меира Мильмана.
Из Фрунзе, когда сыну было всего два месяца, приехали в Москву. Оркестр гастролировал по крупным городам. Жили уже в нескольких, специально оборудованных вагонах. Джаз гастролировал в Баку, когда кончилась война.
Лишь после войны Шура узнала о гибели родных. Отец одним из перых в 1946 году вернулся в Белосток. Подали заявку на возвращение в Польшу и Шура с мужем. Родные Эрвина и он сам были беженцами из Германии, но до немецкой оккупации жили в Кракове. Решили ехать в Польшу. Препятствий для них не было, зато они были для самого Эдди Рознера.
18 августа 1946 года «Известия» публикуют статью Е. Грошевой «Пошлость на эстраде», и после этого у Рознера сомнений не осталось: он и Рут решают вернуться в Польшу. 8 ноября 1946 года, когда у Рознеров были уже документы на руках, их во Львове арестовывает КГБ. Эдди дают 10 лет и отправляют в магаданские лагеря. Его неоднократные обращения в самые высшие органы государства – без ответа. В лагерях он продолжает руководить оркестром, но цынга, другие болезни подтачивают здоровье и сказываются на технике исполнения. Рут с дочерью отправили в ссылку. Эдди освобождают лишь в мае 1954 года. Их личная жизнь с Рут была разрушена значительно раньше. Организованный Рознером новый оркестр и он сам как дирижёр и солист-трубач уже не достигли прежнего блеска. В 1972 году Рознер эмигрировал в Западный Берлин и там скончался в 1976 году.
Рут вернулась к матери в Польшу только в 1956 году и играла в её театре. С годами Рут, как и Ида, оказалась в США и сравнительно недавно там скончалась.

1955 год

ЗВЕЗДА ПОЛЬСКОГО ИДИШ-ТЕАТРА
В Белостоке, ещё полуразрушенном, Шура встретилась с отцом. Потеряв здесь жену и дочь, Игуда Гринхойз не мог, да и не хотел оставаться в городе. Австралийский центр выходцев из Белостока приглашал в эту страну, и он уехал в эту далёкую страну, в которой скончался уже в 1951 году.
Эрвин Войфайлер уехал в Волбжих, бывший немецкий город, в котором можно было легко и сразу получить квартиру. Приехала туда и Шура. Эрвин организовал небольшой оркестр. У Шуры в Волбжихе работы не было. Зато во Вроцлаве создавалась труппа актёров на идише «Нидершлейзиншер идишер театр Вроцлав», для которой построили даже специальное театральное здание. Оттуда позвонили Шуре. Складывался коллектив очень опытных прекрасных актёров: Ицхак Турков, Шевтул Зак, Яков Курляндер… Требовалась молодая красивая актриса. Там же получил работу и муж: создал в театре большой оркестр. Во Вроцлаве им предоставили и квартиру.
С 1947 по 1957 год Шура успешно играла на сцене Вроцлавского театра на идише. В 1952 году два идиш-театра в Луцке и Вроцлаве объединили в единый Еврейский государственный театр Польши во главе с уже известной нам Идой Каминской. Дочь не менее известной еврейской актрисы Эстер Каминской, Ида ещё в 1920 году вместе с Зигмундом Турковым организовала в Варшаве Еврейский художественный театр. Автор двух пьес, переводчица на идиш около 60 пьес, режиссёр 65 спектаклей , исполнительница ролей в 124 спектаклях - Ида Каминска сыграла неоценимую роль в развитии идишкайта и идиш-театра. В 20-х годах Иду и её мать Эстер впервые снял в кино Зигмунд Турков, а в 1965 фильм «Магазин на площади» чешских режиссёров Я. Кадара и Э. Клоса с Идой Каминской в главной роли получил «Оскара». С середины 60-х годов она жила в США, снималась в фильмах. Скончалась в 1980 году.
При объединении театров была предоставлена возможность переехать в Варшаву. Шура решила остаться во Вроцлаве. Единый идиш-театр стал одним из самых лучших в истории еврейского театрального искусства вообще. К этому времени у Шуры был уже большой опыт игры во Вроцлавском театре под руководством прекрасных режиссёров и бок о бок с опытными и талантливыми актёрами, и она стала одной из ведущих актрис Еврейского государственного театра.
Михаэль Вайнапель писал: «У неё прекрасный голос, блестящая дикция, интеллигентный способ интерпретации роли; при этом она – очень красивая женщина. Неудивительно, что Шура быстро заняла верхнюю ступень в государственном идиш-театре. Она играет серьёзные и важные роли почти во всех пьесах, которые ставятся в театре. Она работает под руководством режиссёров Иды Каминской, Якова Ротбойма, Абрахама Морецкого…».
Шура Гринхойз сыграла такие роли, как Леа в спектакле «Дибук» Ш. Анского, Белка в «200 000» Шолом-Алейхема, Игудит в пьесе «Уриель а Коста» К. Гуцкова. Она играет в «Скупом» Ж. Мольера и в «Гершеле Острополер» М. Гершензона, во многих других спектаклях. Репертуар театра – это жемчужины еврейской драматургии – десятки драм, комедий - музыкальных, народных…
Шура играла вместе – и на равных – с такими выдающимися актёрами, как Ида Каминска, Рут Ковальска, Соня Шехтель, Меир Мильман , Ицхак Грудберг-Турков и другие. Иначе как выдающихся рядом с Идой быть не могло.

ВЕРНОСТЬ ИДИШКАЙТУ
К 1957 году тучи сгустились над евреями Польши и над идишкайтом. С приходом к власти В. Гомулки начался массовый исход из этой страны. С большой группой актёров Еврейского государственного театра Шура Гринхойз репатриировалась в Израиль. Неожиданно для многих репатриантов, власти не приняли их с распростёртыми объятьями: официальной политикой в тот период было ограничение идиша и идишкайта, якобы препятствовавших скорейшему освоению иврита.
С приездом в Израиль для актёров идиша начался совсем новый и по-своему сложный этап жизни и творчества. Вопрос: где и что играть? Как пишет М. Вайнапель, «надо было публику привлечь к лучшему репертуару, или надо было опуститься до дешёвого вкуса простой публики. Это, между прочим, вечный вопрос».
Репатриантов-артистов хотели поселить в лагере под Хайфой. Шура категорически отказалась: ей нужен был театр. Нашла квартиру в Тель-Авиве, начала работать в театре на идише. Но сначала проплакала две недели: легко ли было приме театра Иды Каминской «вживаться» в новые условия. Играла в труппах американских гастролёров Иосифа Булова, Мориса Шварца, в пьесах: «Кидуш а Шем» - «Божественное благословение» Шолома Аша, «Йосеф Каль» Зингера. В израильской прессе публиковались прекрасные отзывы о игре актрисы, подчёркивались её грация, сценический талант, особый шарм.
Шура Гринхойз-Турков, не раз отмечала пресса, одинаково хороша не только в спектаклях, но и в театре одного актёра, когда она часто выступает с монологами из классики, исполняя произведения лучших драматургов и прозаиков: Шолом-Алейхема, Шолома Аша, Ицхака Мангера, Эфраима Кагановского, Якова Гордина и других.

Через несколько месяцев вслед за Шурой в Израиль репатриировался уже упомянутый выше замечательный артист Ицхак Грудберг-Турков, которого с Шурой соединяли, помимо многолетнего партнёрства – игры во многих спектаклях, ещё и тесная дружба, общие жизненные взгляды и интересы. С Эрвином у Шуры ещё до приезда в Израиль возникли серьёзные разногласия, он долго не задержался в стране и уехал в Германию. Ицхак Турков стал спутником жизни Шуры, и израильские зрители, общественность и пресса её знает, как Турков-Гринхойз.
К сожалению, Ицхак Турков ушёл из жизни уже в 1970 году. Это был не только талантливый артист театра, но и вообще разносторонний деятель культуры. Ицхаком Турковым написано несколько книг. Он был одним из организаторов и директором музея выдающегося писателя на идише Шолома Аша. Музей находится в Бат-Яме, в доме, где писатель провёл последние годы жизни до кончины в 1957 году.
После смерти Ицхака Туркова Шура продолжила его дело, в должности директора храня и пополняя фонды музея. Одновременно она активно участвует во многих событиях идишкайта, и особенно – в деятельности клуба «Арбетер Ринг». За длительную активную деятельность по пропаганде и развитию идиша и его культуры Шуре Турков-Гринхойз присуждена Премия имени Давида Гофштейна за 2003 год.

В клубе "Арбетер Ринг"
Сын Шуры Гарик, тот самый, которому суждено было родиться в самый разгар войны в далёкой Киргизии, в Израиле успешно закончил Тель-Авивский университет. У маститого «роэ-хишбона», финансиста высшей категории, – своя солидная контора.
Непростой, но интересный и содержательный жизненный путь выпал на долю одной из звёзд идиш-театра. Нельзя не испытать глубокое уважение и восхищение тем, с какой отдачей и достоинством Шура Турков – Гринхойз посвятила и посвящает талант и всю жизнь культурному обогащению своего народа.


Михаил Ринский 03-6161361 054-5529955

НЕСГИБАЕМЫЙ (И. ФРАЙНД)

Михаил Ринский
НЕСГИБАЕМЫЙ

Этот исключительный человек интересен всей своей сложной, трудной и полной драматических поворотов жизнью. Иосиф Фрайнд в 14 лет - польский рабочий и секретарь СКИФа - Социалистического детского еврейского объединения; затем - советский спецпереселенец и политзаключённый, офицер Польской армии и Генштаба, а в Израиле - снова путь от рабочего до секретаря Союза Бунд, горячего защитника идиша и идишкайта. И поныне он возглавляет клуб Арбетер-ринг в Тель-Авиве.
Стойкость, сила воли, принципиальность и мужественное достоинство пронесены им через всю эту жизнь. И как награда - любовь и уважение, которыми он ныне заслуженно пользуется среди своих соратников.
ПРЕРВАННАЯ ЮНОСТЬ
Годы молодости - пора восприятия и познания. Годы зрелости - пора действий и производительност
Артур Шопенгауэр. «Афоризмы и максимы».
И отец, и мать автора этого очерка выросли в очень больших, многодетных еврейских семьях. Оба хорошо и задушевно пели и на идише, и на русском. Одна из песен как раз была о тяжкой доле такой семьи:

Вот селёдку принесли -
Хвост у ней на славу.
Но попробуй - раздели
На такую ораву...

Вот и Шапсе и Мали Фрайндам нелегко было сводить концы с концами. Кроме них самих, четырёх сыновей и дочери, в трёхкомнатной квартирке, которую они снимали, в семье жили и престарелая мать Шапсы, и глухой брат Мали, а с 33-го года - ещё и престарелый родственник Мали, бежавший из Берлина от фашистских погромов. Всего десять ртов. А Шапса был всего лишь продавцом мясного ларька, который ему не принадлежал. Вот и оплачивай аренду ларька и квартиры, да ещё учёбу старшего - Иосифа - в еврейской школе Бунда, да налоги государству и еврейским кагалам, да накорми, одень, обуй семью... В польском Люблине это было совсем не просто..
Конечно, всех бы детей отдать в еврейскую школу, но она - платная, еврейской общине не под силу содержать школу. Так что Фрайндам пришлось отдать остальных детей в бесплатную польскую государственную школу.
На старшего родители возлагали большие надежды: и учился отлично, и управлялся с младшими, пока мать помогала отцу торговать в ларьке. Да и вообще - парень рос общительным, в детской организации Бунда - СКИФе его избрали секретарём Люблинского комитета. А ведь СКИФ, «Социалистише киндер идише форбанк», или «Социалистическое детское еврейское объединение», ведёт такую большую работу среди детей. И как их Иосиф всё успевает в свои 14 лет?
Да, как раз в 14 лет, в 37-м, Иосиф с отличием окончил седьмой класс своей школы, и комитет школы специально для него добился направления на дальнейшую учёбу его в Реальном училище партии Бунд в городе Вильно. Там был интернат и бесплатное обучение.
Но от отца требовалось дать сыну денег на железнодорожный билет и на дорогу, одеть, обуть, оплатить форму. И на всё это у Шапсы Фрайнда денег не нашлось. А может быть, роль сыграло ещё и то, что всё-таки парню было уже 14, и он бы мог стать хорошим помощником отцу, начав работать...
В общем, в Вильно Иосиф не поехал. А если бы поехал - кто знает, как бы всё сложилось? Ведь и туда вскоре пришла Красная армия... А в Люблине судьба распорядилась по-своему.
Руководителем Бунда в их округе был Бериш Кремпель - предприниматель, владелец трикотажной фабрики. Он же возглавлял попечительский комитет школы. Его младший сын Тадек учился с Иосифом в одном классе. Иосиф не раз бывал у него дома. К тому же Кремпель знал Иосифа ещё и как одного из лучших учеников школы, и как секретаря СКИФа. Знал он и то, что Иосиф направлен на учёбу в Вильно. Своего Тадека Кремпель определил в Люблинскую еврейскую гимназию, которая Фрайндам уж тем более была не по карману.
Как раз в это время Бериш Кремпель встретил Иосифа и удивился, почему он не в Вильно. Он вызвал к себе Фрайнда - отца и, выслушав его объяснение, всё-таки упрекнул его, что не отправил сына в училище. Но теперь уже было поздно. И Кремпель предложил Иосифу пойти к нему работать. Иосиф мечтал о профессии металлиста - правда, за обучение в первые месяцы пришлось платить, но зато потом получал бы твёрдый и хороший - по тем временам - заработок.
Иосиф быстро освоил станки и оборудование и к 39-му году, к своим 16-ти годам, был уже полноценным самостоятельным рабочим. В семье теперь был ещё один работник.
В то же время Иосиф продолжал активно работать и ещё в СКИФе, и уже и в ЦУКУНФТе (в переводе - «Будущее») - молодёжной организации партии Бунд, неизменно пользуясь авторитетом у товарищей - сверстников.

Через много лет: руководство Союза Бунд Израиля - все они
в молодости участвовали в работе левых еврейских молодёжных
организаций Польши (за исключением молодого помощника Иосифа

Ани Вайнер, на фото - справа).

Но над Польшей сгущались тучи. Всем было ясно, что война - не за горами. И каждый по-своему к этому готовился: страна, партии, каждая семья. Впрочем, Шапса Фрайнд для себя всё решил: при его составе семьи и при его деньгах у него нет иного выхода, как оставаться дома...


ПОЛИТИЧЕСКИЕ ЭМИГРАНТЫ
Пока человек жив, он надеется, а пока надеется - жив.
Из кинофильма «Всё остаётся людям».
Война началась 1 сентября 39-го, и в первые же дни немецкая стальная армада сокрушила плохо подготовленную к современной войне польскую армию.
В первый день войны руководство и активисты Бунда получили приказ - уезжать в Советский Союз. Оставался лишь подпольный комитет и его представители в городах. Подпольный Комитет этой еврейской социал-демократической партии действовал все годы оккупации Польши.
Бериш Кремпель со старшим сыном Ицхаком уехали, но жену Бериша пришлось оставить: она была неизлечимо больна в такой стадии, что уже была нетранспортабельна, и дни её были сочтены. С нею оставался младший сын Тадек.
Иосиф тоже не хотел покидать свою семью. Уезжая, Бериш Кремпель просил Иосифа помочь во всём Тадеку: тот не был подготовлен к решению практических вопросов, а тем более жизненных проблем, которые теперь возникали ежедневно.
Через неделю после начала войны немцы были уже в Люблине. Над еврейским населением всё более сгущались тучи. Начались аресты, а потом и массовые экзекуции.
В ноябре 39-го Иосиф получил приказ через связных от товарища Дронга из подпольного комитета - немедленно уходить из Люблина, так как, по их сведениям, им заинтересовалось гестапо. Ему пришлось сообщить об этом Тадеку и его матери. Та категорически настояла на том, чтобы Тадек ушёл на восток вместе с Иосифом. Сама она осталась с сиделкой, и через несколько недель её не стало...
Тяжело было Иосифу прощаться с семьёй, но, с другой стороны, выхода не было: арест его автоматически привёл бы к аресту семьи. Вдвоём с Тадеком они покинули город, лесами добрались до пограничной реки Буг и ночью, договорившись с лодочником, переправились на восточный берег.
Забегая вперёд, сразу скажем, что из Советского Союза Иосиф много раз пытался связаться с семьёй, выяснить о ней и о её судьбе хоть что-нибудь, но безуспешно: вся семья погибла, но когда и как - об этом не знал никто из оставшихся в живых, а позднее не нашли ни одного документа. Впрочем, в этой фашистской мясорубке миллионы бесследно канули в вечность...
Не таясь, Иосиф с Тадеком направились на советскую погранзаставу. Но с распростёртыми объятиями их здесь почему-то не встретили: задержали, посадили и несколько дней вызывали на допросы. Что было скрывать молодым ребятам от «своих», - как они считали: ведь они чувствовали себя молодыми социалистами, союзниками! Рассказали всё как есть, в том числе и о своей работе в БУНДе. Откуда им было знать, что в Союзе теперь уже другое отношение к этой их организации, как и ко многим другим: был конец того самого 39-го...
Через несколько дней их перевезли в город Любомль. У ворот тюрьмы постоянно толпились беженцы - евреи, ища своих близких и родственников: если такие находились и если особых причин для задержания не было, - родственников выпускали из тюрьмы под поручительство тех, кто за воротами.
Ребятам повезло: у ворот оказались Кремпели - отец и старший брат . Тадека оформили и отпустили к отцу без проволочек. К чести Кремпелей, они продолжили борьбу и через несколько дней вызволили и Иосифа , выдав его за родственника. Эта версия и в дальнейшем помогла им быть вместе на поселениях.
Завершив освобождение Иосифа, Кремпели вместе с ним решили обосноваться в ближайшем крупном городе Луцке: не хотелось далеко уезжать от Люблина, всё на что-то надеялись. Сняли квартиру. Кремпель - отец занялся организацией кооператива. Старший Ицхак, хороший спортсмен, устроился в отдел спорта горисполкома. Младший Тадек продолжил учёбу в местной гимназии. А Иосиф первые месяца три вёл хозяйство в доме, а когда семья Кремпелей пополнилась сестрой Бериша с ребёнком, Иосиф пошёл работать пекарем в частную еврейскую пекарню, к тому времени ещё не национализированную.
До весны 40-го было всё нормально, но затем всем бывшим гражданам Польши предложили принять советское гражданство. Надеясь со временем вернуться в свой Люблин, Кремпели и Иосиф отказались.

СПЕЦПЕРЕСЕЛЕНЦЫ
Нет отчаянных положений, есть отчаявшиеся люди.
Гудериан.

В конце июня 40-го Ицхака арестовали и отправили в лагерь как политзаключённого, а остальных Кремпелей и Иосифа посадили в теплушки эшелона, мотивируя это необходимостью расселения переполненной беженцами приграничной зоны. Несколько недель полз их эшелон до сибирской станции Асино. А затем ещё долго пароход плыл по Чулыму и Оби до посёлка Берегаево. Оттуда привезли в бывший лагерь и разместили спецпереселенцев в бараках.
Иосифу повезло: как бывшему пекарю, ему поручили работу в пекарне. Понятно, что пекарня - не лесоповал. Тем более, что условия в лагере были тяжелейшие: питание - скудное, заедали комары, в бараках - клопы, в колодцах - недостаточно воды. На лесоповале - простые пилы да топоры, частые тяжёлые травмы... Люди болели и погибали.
Вряд ли и Кремпели выдержали бы в этих условиях, если бы Иосиф не устроил их в свою пекарню.
Вся власть в посёлке была в руках уполномоченного НКВД, но он практически ничего не предпринимал для улучшения ни условий работы, ни быта, ни питания, ни лечения.
Вокруг было расположено несколько подобных лагерей, и во всех было сходное положение. Так вечно продолжаться не могло, обстановка накалялась.
Через несколько месяцев спецпереселенцы сразу нескольких близлежащих посёлков одновременно сошлись в Берегаево - несколько тысяч человек .Они устроили митинг на берегу Оби, объявили забастовку и выдвинули целый ряд требований. Три дня провели они на берегу, пока не приехали чины из руководства НКВД, выслушали, выступили, наобещали. Переселенцы согласились и вернулись к работе.
Нельзя не отдать должное смелым, просто самоотверженным людям, возглавившим эту стачку. Можно представить себе сложности, которые им пришлось преодолеть, чтобы тайно подготовить людей сразу нескольких разбросанных по тайге посёлков. Чего стоило даже только установить связь друг с другом, организовать тайные встречи... Сколько людей пришлось задействовать даже ещё до выхода в массы. А ведь любой провал в любой цепочке грозил жестокой расправой всем. Остаётся удивляться и восхищаться этими людьми. К сожалению, Иосифу тогда не были известны их имена. И они не могли не знать, какая судьба их ждёт.
Действительно, в скором времени начались аресты. Сначала одиночные - вожаков. Потом массовые - мужчин. Женщины и дети в семьях оставались одни, без заработка. На протесты жён следовали циничные шутки: не беспокойтесь, мол, у нас мужиков на всех хватит...
Из пекарни пока не трогали никого. Во-первых, наверное, потому, что по характеру работы и условиям они были в стороне от самых наболевших вопросов. А во-вторых, возможно, сыграл роль авторитет Бериша Кремпеля: в НКВД знали его прошлое как социалиста, да и здесь он часто был им нужен: отлично знал русский, что было редкостью среди польских переселенцев.
Но всё-таки, очевидно, весть об ужасающих условиях существования и организованном выступлении польских спецпереселенцев дошла до верхов, а может быть - оказали влияние и международные организации. Скорей всего - и то, и другое. Но только ещё через несколько месяцев буквально все переселенцы посёлка Иосифа были на пароходе развезены и расселены в разные места вдоль великой реки и её притоков.

ЕВРЕЙСКОЕ ПОСЕЛЕНИЕ
Каждый должен спасаться по-своему.
Фридрих Прусский.
Иосиф и семья Кремпель оказались в посёлке Мрасс Мысковского района, в то время Сталинской области - по названию областного центра того времени. Позднее Город этот переименован в Новокузнецк, а область влилась в Кемеровскую область. Так и поныне.
В барачном спецпоселении на окраине посёлка Мрасс оказалось свыше ста семей, причём только еврейских. Вот такой эксперимент на людях решило провести НКВД.
В бараках были комнаты для семейных и общежитие для одиноких. Был магазинчик, в котором поначалу ещё что-то было кроме хлеба, а потом - только хлеб. В посёлке была столовая.
Все мужчины были направлены на работу на лесоповал. Заработок и нормы продуктов целиком зависели от выполнения рабочих нормативов. А они были очень жёсткими: в день на каждого полагалось 5 сосен - спилить, обрубить сучья, очистить брёвна от коры, распилить, сложить в штабели, а отходы - сжечь. В случае невыполнения деньги не платили вообще. Кроме того, большое значение имела пайка хлеба: лесорубы получали 1200 граммов в день, прочие - всего 400. Работающим в лесу привозили в обед баланду в полевой кухне на лошадиной тяге. Если норму выработки не выполняла бригада, - денег не платили всему коллективу.
Казалось бы, в бригаде должна быть круговая порука, чувство локтя. Но получался парадокс. Те, у кого были деньги, как правило, не очень напрягались, да порой и не могли при всём желании. Но оправдывали это стремлением надавить на начальство: мол, пусть снижают нормы выработки. На имеющиеся у них деньги они могли купить и хлеб, и кое-что ещё.
А у тех, у кого денег не было, а они, вместе с остальными не выполняя нормативы, не получали денег, не могли даже пайку хлеба своего - 1200 граммов - выкупить и вынуждены были продать перекупщику 600 граммов, чтобы выкупить остальные 600. Иосиф оказался в их числе.
Поначалу он поддался привычному для него чувству солидарности. Но быстро понял, что это - не тот случай: рассчитывать на снижение норм не приходится - вряд ли они зависят от местных властей. При 600-граммовом пайке даже те, кто ещё могут работать в полную силу, долго не протянут. А те, кто, имея деньги, призывал к солидарности, что-то не спешили поделиться своими деньгами.
И Иосиф решился на шаг, который на первых порах не всем понравился. Он предложил дать ему возможность работать в одиночку. В первый же день он выполнил 108% нормы. Иосифа тут же вызвали к начальству, выдали ему 500 рублей аванса - «чтобы подкрепился» - и установили дневную хлебную пайку 2400 граммов! Цель начальства была ясна: им нужен был живой пример. Конечно, тем, кому работать не хотелось, потому что им и так хватало, инициатива Иосифа не понравилась. Но постепенно росло число его последователей, и в конце концов он завоевал авторитет в своей среде.
Тадека Кремпеля Иосиф буквально спас, отдавая ему каждый день 600 гр. из своего солидного пайка. Действительно, семья Кремпель была в трудном положении: Бериш работал бухгалтером, получал мало, хлебная пайка у всех была по 400 гр. Тадек, высокий и худой, справиться с нормой был не в состоянии. Парень был истощён. Так что помощь Иосифа оказалась своевременной.
В посёлке среди местных жителей были шорцы - представители горного народа, живущего в этом районе. Они занимались охотой и рыболовством. Хлебный паёк им вообще почему-то не полагался. Иосиф менял с ними часть хлеба на рыбу - уха получалась отменная.
С трудом дотянуло еврейское поселение до весны 41-го. Немало было и потерь... Весной немного воспрянули духом: каждая семья и одинокие получили огородные участки. Выдали и семена. Да и многие втянулись в работу, и теперь уже, по примеру Иосифа, не только одиночки, но и целые бригады стали вырабатывать норму.
Иосиф, как и некоторые другие, кто был уверен в своих силах, огород обрабатывать не стал: ему хватало заработка. Питался в столовой. Участок свой передал тем, кому он был хорошим подспорьем.
С июня 41-го, как началась война, снабжение значительно ухудшилось. В магазине не стало вообще ничего, а когда завозили, карточки отоварить всем не хватало. За хлебом - очереди. Посёлок и так оторван был от всего света - ни радио, ни газет, - а теперь и баркасы стали реже приплывать.
Но вот осенью 41-го в жизни спецпереселенцев произошёл резкий перелом: по договору между СССР и Временным правительством Польши в Лондоне польским подданным предоставили свободу в выборе места поселения на территории Советского Союза.

СВОБОДНЫЙ ПОСЕЛЕНЕЦ
Разумный гонится за тем, что избавляет от страданий, а не за тем, что приятно.
Аристотель.
Уполномоченный НКВД вызывал всех по очереди, опрашивал и, в зависимости от специальности, состава семьи, желаемого города, кроме главных городов, давал разрешение или предлагал из того, что было у него. Иосиф сказал, что работал «в мясной промышленности», и ему повезло: оказалось подходящее место в городе Каинске Новосибирской области.
Теперь надо было ждать баркас - по реке Мрассу до районного центра города Мыски было 40 километров. Молодой, горячий, нетерпеливый Иосиф решил не ждать, а проделать этот путь пешком вдоль реки. Накануне ухода он попрощался с теми, с кем выстрадал это тяжёлое время, и особо - с семьёй Кремпель - они остались ждать баркас.
С этого дня Иосиф надолго потерял связь с Кремпелями. Уже после войны он узнал, что и отец, и оба сына - Ицхак и Тадек - служили в Польской армии Андерса, а потом все оказались в Лондоне, стали бизнесменами. В 67-м Иосиф, будучи в Лондоне, встречался с обоими братьями. Отца к тому времени не было в живых...
Иосиф вышел в путь на рассвете. В тяжёлой котомке за плечами были его вещи и запасы пищи на первое время. Но осенний день выдался дождливым, причём дождь шёл почти непрерывно всё время его пути. Быстро промокли насквозь и одежда, и содержимое котомки. По размокшей тропе и скользкой траве идти было тяжело и небезопасно. То и дело приходилось преодолевать овраги и ручьи. В любое время мог подвернуть ногу и остаться один в совершенно безлюдном месте, где в те времена, да и сейчас ещё бродит немало дикого зверья.
Как раз это самое тяжёлое военное время автор очерка провёл ещё мальчишкой совсем недалеко отсюда, в соседней Хакасии, куда был эвакуирован из Москвы. Помню, как хозяин дома, приютивший нас, сам директор гаража и ярый охотник, привозил отстреленных волков - за каждого получал, кажется, 500 рублей. Привозил, конечно, и другую живность. Но здесь речь о том, какой опасности подвергал себя лихой еврейский парень Иосиф Фрайнд в глухой сибирской тайге, тем более - в одиночку.
И всё-таки, изнемогая от усталости, он уже в сумерках разглядел огонёк в одной из крайних изб городка Мыски. С трудом доплёлся он до избы. Постучал. Открыла старая бабка:
- Бог мой, сынок, откуда ты такой?
- Разреши, бабуль, переночевать. 40 километров шёл.
- Да заходи, конечно, только вот кормить тебя нечем, окромя картошки, - хлеба кой день не отоваривают. Но ты давай сперва скинь мокрое, найду чё тебе надеть пока, грейся и сушись. Не захворал ба.
Иосиф снял куртку, распаковал котомку - хлеб превратился в кашу. Но тогда рады были любому съедобному.
- Сам-то, сынок, из каких краёв? Говор у тебя не нашенский.
- Из Польши я, еврей я польский.
- А чавой-то такое - Польша, яврей?
Такие столь же простые, сколь добрые бабули были в то время нередки в таёжных краях. С благодарностью вспоминаю сибиряков, приютивших нас в те трудные годы. Добрыми словами вспоминает бабулю и Иосиф. Тогда она прежде всего накормила его горячим картофельным супом. Иосиф прожил у бабули два дня: просушился, отдохнул. Она выстирала и выгладила все его пожитки.
Из райцентра Мыски Иосиф, в конце концов, добрался до места назначения - Каинского мясокомбината. Одновременно с Иосифом на комбинат прислали из лагерей в Ухте ещё несколько поляков и трёх евреев. Вместе с Иосифом их сразу «окрестили»: 4Ф. Фамилии всех четверых были на «Ф»: Фельдман, Фридман, Фиксенбаум и Фрайнд.
Директором комбината был старый большевик Сурилов, а далее: начальник производства еврей Болеславский, завхоз - Блюм... Встреча была соответствующая: Болеславский вызвал Блюма, тот - зав. столовой Шурочку, и специально для «4Ф» был устроен пир с несчётным числом блюд из отборного мяса; да вот только изголодавшиеся новички, не евшие подобного по несколько лет, вынуждены были лишь пробовать всё с осторожностью, дабы не испортить себе желудки.
На мясокомбинате Иосиф проработал до лета 42-го. В это время работы на комбинате было мало, скот не поступал, рабочие подолгу оставались без работы, а это грозило отправкой на лесоповал, с которым Иосиф был уже слишком хорошо знаком.
Иосиф сориентировался и, используя установившиеся к тому времени товарищеские отношения, перешёл работать на соседний спиртзавод. Там его приняли тепло: какому же российскому спиртзаводу не нужен еврей - трезвенник по определению.
Но, к сожалению, - а, может быть и нет , несмотря на последствия, - на этом поприще Иосифу долго поработать не пришлось.

ПОЛИТЗАКЛЮЧЁННЫЙ

Когда тебе двадцать лет, то пять дней - срок, достаточный, чтобы решить, как испортить себе жизнь.
Ирвин Шоу. «Вечер в Византии».

Спиртзавод послал Иосифа на заготовки картофеля, как сырья для производства. Иосиф снял помещение и занялся делом. Чтобы поощрить поставщиков сдавать картофель сверх положенных госпоставок, завод прислал ему несколько сот литров спирта. Иосиф договорился с местным магазином, завёз к ним этот спирт и «выделял» под праздник - кому надо и кому сколько. Но, по неопытности, не включил в это число местные правоохранительные органы.
Ну где и когда - не только в России и не только в те времена - такая «забывчивость» сходила кому-нибудь с рук? Иосифа посадили, оформили досье на всё, что было по части работы его и, главное, на то, чего и в помине не было - по части политики, что называется, «на всю катушку».
В КПЗ в Барабинске Иосиф познакомился с инженером - железнодорожником Анатолием Яцковским - поляком, но из местных. Его тоже судили «за саботаж». Жена его, артистка Новосибирского театра, красивая энергичная женщина, приезжала вместе с дочерью к Анатолию, добивалась свиданий, помогала чем могла и даже, когда их в теплушке отправили в Омск, сумела вместе с дочерью проникнуть к ним в вагон. С ними нам предстоит ещё встреча.
В Омске, в тюрьме областного Управления НКВД, их с Анатолием продержали до апреля 43-го. Присудили «на минуточку» 10 лет за «контрреволюционную деятельность» - статья 58, пункты 10 и 11- «агитация и саботаж». Вот так-то не уважать местные правоохранительные органы....
После «суда» Иосифа отправили в исправительно-трудовую колонию ИТК-5 под Томском. Сюда же был доставлен и Яцковский. Огромный лагерь находился при очень крупном заводе, производившем десятки тысяч миномётов и много другого для фронта.
В лагере было два барака для политзаключённых. Среди них были и начальники цехов, и руководитель конструкторского бюро. В дальнейшем он очень помог Иосифу в освоении сначала чтения чертежей, а потом и чертёжной графики. В одном бараке с Иосифом поселили и инженера Яцковского, назначенного начальником транспортного цеха.
А заключённого Фрайнда направили на работу в инструментальный цех и прикрепили к бригаде. Вначале он вообще не имел понятия о работе. Но ему здорово повезло: у Иосифа оказались учителя, отличные и как профессионалы, и как люди. И руководитель инструментальщиков Сатынин, и его зам. Богданов были вольнонаёмными, жили в одном доме вне лагеря. Помимо основной работы, оба занимались ещё и общественной: один был парторгом, другой - профоргом. Но главное - они были классными специалистами своего дела .
В течение буквально двух - трёх месяцев они научили молодого смекалистого Фрайнда чтению чертежей, ну а станочная работа для него была пройденным этапом ещё в Польше. Так что постепенно Иосиф всё большую часть работы начальников брал на себя, разгружая их. Но это не тяготило Иосифа, а наоборот: они относились к нему по-товарищески, помогали расти технически, шли навстречу и в любых личных вопросах. И они же сыграли решающую роль в его дальнейшей судьбе.
Как-то летом 43-го Богданов тайком сообщил Иосифу, что едет в Москву на курсы: заводу предстоял переход на выпуск новых, более мощных миномётов. Богданов предложил Иосифу подготовить документы по его делу и заявление с просьбой о его пересмотре. Отправить по почте, минуя НКВД, было невозможно. Богданов намеревался в Москве передать заявление и документы Иосифа в Комитет польских патриотов, который возглавляла очень известная в то время польская и советская писательница Ванда Василевская. Этот Комитет помог тогда очень многим польским гражданам.
Уже после отъезда Богданова в Москву Фрайнда перевели в литейный цех и назначили начальником барабанного цеха - в составе литейного. Возможно, это было организовано Сатыниным и Богдановым для того, чтобы не усмотрели связи между поездкой Богданова в Москву и возможным приходом из Москвы документов на освобождение Иосифа.
И вот однажды Иосиф возвращался с ночной смены. В проходной дежурный сообщил, что его ищут всю ночь - ему необходимо срочно явиться в комендатуру лагеря.
Иосифу этот вызов настроение не улучшил: кто знает, что его там ждало? Местные блюстители, прослышав, что он передал заявление в обход их, могли сделать всё, что угодно. Могли и статью добавить - так уже бывало. Но времени на размышления не было: следовало явиться.
В комендатуре его ждал удивительный приём: приехал Главный прокурор Новосибирской области. Полковник пригласил в предоставленный ему кабинет. Угостил «Беломорканалом», в то время - пределом желаний, да не одну папиросу предложил, а целую пачку. Побеседовав с Иосифом, он в заключение пообещал ему скорое освобождение.
И действительно: через некоторое время, в начале осени 43-го, Иосифу вручили обходной лист - и уже через два часа быть у ворот! Понятно, что за два часа подписать обходной у всех начальников цехов завода, растянувшегося на километры, невозможно. Но Иосифа знали все, и каждый готов был ему помочь. Оформил-то он всё быстро, но вот как раз его лучшие друзья, Сатырин и Богданов, ни в какую не хотели его отпускать. Предлагали остаться на любых условиях. А для того, чтобы он как следует пришёл в себя и «отъелся», на три недели забрали его к себе, в свой коттедж, - настоящую виллу. Не мог Иосиф просто так, без дела тратить время: помогал как мог домашним, работал по хозяйству. И все три недели отвечал на уговоры: твёрдо решил - в Польскую армию.
На заводе ему выплатили несколько тысяч рублей - сумму довольно солидную и уж никак не положенную бывшему ЗК. Выдали всё новое: добротный бушлат, ботинки, всё прочее положенное. И Иосиф Фрайнд уехал в Новосибирск, в распоряжение облвоенкомата.
Весь период его пребывания в ИТК-5 Иосиф поддерживал дружеские связи с Анатолием Яцковским. Каждые три месяца к нему приезжали жена и дочь, привозили передачи, непременно и для Иосифа. Прощаясь с Анатолием, Иосиф обещал ему непременно заехать к нему домой. И первый же визит его был семье Анатолия. Дома была только дочка. Девочка обрадовалась ему. Вызвалась быть его «поводырём» по городу.
Вместе они поехали в ВПП - Комитет польских патриотов. Приняли Иосифа сердечно. Тут же, сняв хотя и новую, но лагерную одежду, он оказался в полувоенной английской. Ему выдали ещё несколько тысяч рублей и направили в магазин, где снабдили таким количеством самых разнообразных и дефицитнейших продуктов, что они с девочкой сделали три санных рейса до их дома, чтобы всё перевезти.
И уже затем, «как английский лорд», Иосиф поехал к жене Анатолия, в театр. Бросив все дела, она поехала с ним домой, и всю ночь они проговорили о жизни в лагере, об Анатолии, о том, как ей нелегко без мужа растить дочь, о дальнейших планах Иосифа.
Жена Анатолия отговаривала Иосифа от службы в армии, предлагала устроить на работу в Новосибирске. Но Иосиф был непреклонен. Всё! С лагерями и тюрьмами было покончено: теперь его путь - по лозунгу: «Вперёд, на Запад!». Он должен был успеть спасти ещё живых и успеть отомстить за мёртвых.

ВПЕРЁД, НА ЗАПАД!
Враги сожгли родную хату,
Сгубили всю его семью...
М. Исаковский

Утром Иосиф пошёл в военкомат, и его без лишних проволочек направили в Польскую офицерскую школу в Дарнице, недалеко от Киева. На время поездки выдали офицерский аттестат, дававший право на железнодорожные билеты, столовые, продовольственные пайки по офицерским нормативам.
В военкомате Иосиф познакомился с поляком, направленным в ту же школу, но солдатом. Решили ехать вместе. Но у попутчика был солдатский аттестат, и Иосифу всю дорогу приходилось преодолевать препятствия, чтобы создавать ему мало-мальские условия.
Приехали в Москву. Далее и предстояло ехать с Киевского вокзала, но движение до Киева и Дарницы ещё не было восстановлено, и им пришлось провести месяц в Москве, ночуя в помещениях Военного коменданта Киевского вокзала. Было тесно, но была кровать - что ещё было желать недавнему ЗК? Зато питался Иосиф роскошно - в офицерской столовой, занимавшей помещение бывшего ресторана в центре, у самого Кремля .Спутник питался в солдатской, и Иосиф «подкармливал» его чем- нибудь вкусным из своей. В Москве уже вовсю хозяйничала зима 43-44-го,когда, наконец, они смогли выехать в эшелоне в киевском направлении. Они оказались в теплушке, где ехали одни девушки - зенитчицы, и чтобы не смущать ни их, ни себя, мужчины перебрались в санитарный вагон.
Наконец, приехали в Дарницу и разыскали польскую офицерскую школу. С ходу Иосиф приступил к учёбе, и уже через несколько месяцев ему было присвоено офицерское звание. Весной 44-го Иосиф Фрайнд прибыл по месту назначения, в свой родной Люблин, где дислоцировался Отдельный автомобильный полк Польской армии. К этому времени уже полным ходом шли бои за освобождение Польши. Подразделения полка совершали лучевые рейды из Люблина в зоны боёв.

на стрельбище
Ещё по приезде в Люблин Иосиф побывал в своём доме. В их бывшей квартире жили другие люди. Никому и ничего не было известно о судьбе его семьи, всех - от мала до велика, очевидно, уничтожили фашисты.
Иосиф, что называется, рвался в бой. Но ему не повезло: в одном из первых рейдов на фронт его подразделения он был тяжело ранен осколками в шею и плечо, потерял много крови и без сознания был доставлен в Лодзь. Здесь ему пришлось пройти длительный курс лечения.
После госпиталя Иосифа направили на специальные курсы командиров, а после их окончания - в Генштаб Польской армии, на ответственную секретную работу, о характере которой он предпочитает много не говорить.

ВЕРНОСТЬ ПРИНЦИПАМ И ДРУЗЬЯМ

Смелость - это умение быть самим собой в любых обстоятельствах.
Д. Самойлов. «Памятные записки».
В том же 44-м в Люблине Иосиф обнаружил случайно редакцию газеты Польской социалистической партии «Работник». Сотрудником её оказался Яшуньский, входивший в 30-х годах в ЦК Бунда. И хотя Устав запрещал офицерам любое участие в политике, Иосиф установил через Яшуньского контакты с товарищами по партии, которые уже тогда активно работали. Многие знали Иосифа ещё до войны, как секретаря СКИФа Люблина.
После ранения, когда Иосиф начал службу в Генштабе, он часто приходил в ЦК Бунда, который тогда находился в Варшаве, в районе «Прага». Там он встретил бывшего офицера Польской армии Авраама Когана, работавшего секретарём молодёжной организации ЦУКУНФТ. С ним у Иосифа сложились близкие отношения. Несмотря на запрет, Иосиф не только всё время контактировал с партией, но принимал непосредственное участие в работе.
Когда в 47-м Бунд организовал летний детский лагерь в горах Дольного Шлонска для двухсот детей, в основном - из семей, вернувшихся из Советского Союза, Иосифу предложили руководить старшей группой, состоявшей из 40 мальчиков, участников духового оркестра. Иосиф взял отпуск в Генштабе и, несмотря на большой риск для него как для офицера, провёл его с ребятами в лагере.

Офицер Генштаба Иосиф Фрайнд во главе оркестра СКИФа
В армии Иосиф не чувствовал лично по отношению к себе дискриминации по службе как еврей. Но, конечно, он не был в стороне от жизни и прекрасно знал, что происходит в стране.
После жестокого еврейского погрома в Кельце в 46 году всем еврейским организациям в Польше, в том числе и Бунду, правительство выдало оружие для самообороны. В Лодзи тогда была самая крупная организация Бунда. Один из членов комитета партии этого города Гирш Файгенбаум был ответственным за сохранность оружия, полученного Бундом. Иосиф, как человек опытный, помогал ему в своё время, после получения оружия, разобраться с его видами и особенностями.
В 47-м, когда проводилась компания по объединению партий в Польскую объединённую рабочую партию ПОРП, Бунд отказался от слияния. Начались аресты. Бундовцы стали нелегально покидать Польшу.
В 48-м, когда многие уже эмигрировали, правительство потребовало сдать оружие. Но собрать его было уже невозможно. Файгенбауму , как ответственному, грозил арест и, как минимум, многолетний срок.

Иосиф Фрайнд и Гирш Файгенбаум
Как-то вечером Файгенбаум приехал к Иосифу домой ,рассказал о сложном своём положении и попросил помощи. Через товарища из Люблина Иосиф связался с капитаном шведского судна, перевозившего польский уголь. За хорошее вознаграждение тот согласился принять на борт Файгенбаума. Чтобы набрать необходимые 200 долларов, Иосифу пришлось продать многое из своего. Переодев в военную форму, Иосиф привёз Гирша в Щецин, где шла погрузка корабля. Файгенбаум благополучно покинул Польшу.
Позднее он обосновался в Канаде. Когда Иосиф репатриировался в Израиль, у них наладились связи: Гирш приезжал к Иосифу, переписывались.
Иосиф продолжал успешно работать в Генштабе. Но его продвижение по службе сдерживалось неполным образованием. Когда в армии было введено положение об обязательном среднем образовании для офицеров, Иосиф стал заниматься на специально созданных курсах и в два года получил аттестат о среднем образовании.
У Иосифа было большое желание продолжать учёбу; он просил неоднократно о направлении его в так называемую «роту академиков» для продолжения учёбы, но направлен не был. По специальной просьбе шефа Генштаба генерала Корчица Иосиф Фрайнд , как большой специалист шифровального дела, был оставлен ещё на год на работе в Генштабе.
И всё-таки в 57-м году майор Иосиф Фрайнд был демобилизован. Не исключено, что препятствия Иосифу со стороны кадровиков в продолжении учёбы и его демобилизация, несмотря на отличные отзывы его руководства, напрямую связаны с резким нарастанием антисемитизма в стране в этот период. Но, естественно, формальных оснований для такого утверждения никто Иосифу не предоставил.


ВОСХОЖДЕНИЕ
Человек становится выше ростом оттого, что тянется вверх.
М. Горький.
Для Иосифа Фрайнда, добровольцем пришедшего в Польскую армию в дни её становления и отдавшего ей полтора десятилетия, демобилизация явилась психологическим ударом и на многое открыла глаза. Иосиф был женат с 48 -го, у него росло двое детей, и пришлось задумываться над тем, оставлять ли их в этой нестабильной и для его народа, и для него самого обстановке. Тем более, что отъезд еврейского населения из Польши всё нарастал.
И семья Фрайндов решила присоединиться к этому потоку. Пароходом, зафрахтованным Еврейским агентством Сохнут, в том же 57-м году Иосиф с семьёй прибыл в Израиль.
Как и многие в Израиле в то особо трудное время первых лет и десятилетий становления страны, Иосиф Фрайнд тяжело трудился. Начинал простым рабочим трикотажной фабрики..Целых десять лет он отработал так в Тель-Авиве, и лишь в 68-м фабрика Дюкерта направила его в Германию, в техническую школу в Ройтлингене. По возвращении он уже работал на технических должностях сначала той же фабрики Дюкерта, а затем - фабрики компании Польгат.
С первого года приезда и до завершения его «призывного» возраста, Иосиф участвовал в войнах страны, систематически призывался на резервистские сборы - «милуимы». А ведь иной на его месте мог бы не участвовать и не призываться: вспомним его тяжёлое ранение в 44-м на Одере. Но характер и принципы Иосифа Фрайнда мы уже знаем.
По приезде в Израиль, в том же 57-м Иосиф уже включился в работу Бунда Израиля, которым тогда руководил Бенцл Цальевич. Идеологом и редактором журнала «Лебнс фрагн» был Оскар Артузский. Иосиф стал одним из их ближайших и активнейших помощников, он был введён в состав руководящего ядра. Иосиф участвовал в организации производственных кооперативов, детских летних лагерей, школ продлённого дня для изучения идиша.
Бунд в те годы насчитывал до четырёх тысяч членов; только в Гуш-Дане - две тысячи, ещё отделения в Хайфе и Бер-Шеве. В 59-м на выборах в Кнессет Бунду не хватило совсем немного голосов для получения своего мандата. Работа в партии в эти годы под началом мудрых, опытных руководителей очень много дала Иосифу, подготовила его самого к руководящей партийной работе.
В 62-м, после смерти Бенцла Цальевича, партию возглавил Арон Герцович - старый бундовец, переживший концлагерь в Польше. Иосиф энергично помогал ему, принимая участие в работе руководства. А в 94-м был избран Секретарём Бунда Израиля. Вот что говорит о нём Дина Шайн, много лет проработавшая в Бунде помощником секретаря:
-Иосиф - отличный организатор и настоящий друг. Всегда поможет и позаботится о другом, а для себя - не возьмёт даже денег за проезд.
А вот мнение Анны Вайнер, молодой помощницы секретаря:
- Я не мыслю нашей работы без Иосифа. На нём замыкаются буквально все наши вопросы и проблемы.
В 2002-м Иосиф навестил свою родину - Польшу. Был он и в Варшаве, где проработал много лет в Генштабе; и в Люблине, где родился и вырос и где погибла вся его семья, - возможно, в том же Майданеке на окраине Люблина, где было уничтожено полтора миллиона человек.
Иосиф не раз удивлял меня образностью своих выражений на русском, для него не родном языке. А на вопрос, какое у него общее впечатление от современной Польши, сразил наповал лаконичным ответом:
- Для меня Польша - кладбище.
- Почему? Что же уж так?
- Без евреев...
Этим было сказано всё: Польша для него стала кладбищем без тех 3,5 миллионов, которые были до войны и - кто погиб, кто был переселён, кто эмигрировал, как он сам и многие члены Союза Бунд Израиля, многие идишисты клуба «Арбетер-ринг».
У каждого из нас есть свои жизненные весы: на одной чаше - наши проблемы, на другой - мера жизненной удовлетворённости. У Иосифа Фрайнда вторая чаша не может не быть весьма весомой, потому что, как сказал великий Гёте, «самое большое счастье в жизни - уверенность, что тебя любят».

Михаил Ринский 03-6161361, 0545-529955 .

НАРОДНЫЙ ХУДОЖНИК-ПОЭТ ( М. БЕРНШТЕЙН)

Михаил Ринский

НАРОДНЫЙ ХУДОЖНИК-ПОЭТ
Я – вечная свеча моего сгоревшего народа.Моше Бернштейн.

Если бы в нашей стране присваивали творческие звания, одним из первых следовало бы удостоить почётных званий этого выдающегося мастера м сразу в двух номинациях: Народного художника и Народного поэта.
Моше Берштейн – личность совершенно уникальная. Выдающийся художник-поэт - по праву можно и нужно сказать о его неповторимых произведениях живописи, рисунка, графики, целиком посвящённых нашему еврейскому народу времён его молодости и Катастрофе так любимого им народа. Поэт-художник – хочется сказать, читая его неподражаемые белые стихи, полные не только интересных поэтических находок, но и глубокого философского смысла.

АвтопортретВремена еврейского местечка, его быт, уклад опоэтизированы этим большим мастером с силой, сопоставимой с творчеством великого Шагала. Нет, у Бернштейна – ничего от Шагала, у него всё своё, просто тематика их творчества, как певцов еврейского народа того времени, соприкасаясь, шла параллельно. И если часы Шагала остановились, то Бернштейн продолжал идти принципиально только своим путём, находя всё новые сюжеты, штрихи и слова. В свои 85 лет он был ещё полон энергии и замыслов.
Фанатизм – не редкость в творческом мире. Моше Бернштейн, если угодно, дважды фанатик: как художник и как поэт. Но и в том, и в другом амплуа он – фанатик одной темы - Катастрофы еврейского местечка.
В его мастерской-музее видишь столько работ, которым, как и многим его произведениям, давно место в коллекциях. Но они ещё были при нём, потому что мастер продолжал думать, находить новые варианты – так же, как поэт просыпается ночами, чтобы вписать или исправить одну лишь строчку. Недаром Моше и большой поэт тоже.
Но главное для нас – то, что М. Бернштейн – наш народный художник и поэт, целиком наш, глубоко наш, что отличает его от того же Шагала и выдвигает по праву на особое место в искусстве еврейского народа. Тем более, что художник принципиально идёт своим путём, не очень-то востребованным официальным искусством нашей страны. Его извечная тема Катастрофы европейских евреев и особая, неутихающая боль души его произведений – трагедия его близких, мученически погибших в горниле Холокоста. В каждом его произведении чувствуется любовное, бережное отношение к памяти простых евреев времён его детства и юности, прожитых в польском городке Картуз-Береза, который был известен разве что тем, что в межвоенное время там находился большой лагерь неугодных режиму политзаключённых.
Родился Моше в 1920 году, то есть он – ровесник независимой Польши. Семья была религиозная, соблюдала кашрут – может быть, поэтому многие работы художника как бы молитвенны, особенно ранние. Самородок, выходец из народа Мойшеле – как его любовно называли с детства и называют и сейчас – получил профессиональное образование в Художественном училище города Вильно и после раздела Польши в 39-м оказался по восточную сторону от новой границы. Отрыв от близких и затем их трагическая гибель от рук фашистов навсегда оставили глубокий незаживающий рубец на душе этой ранимой творческой личности.
Восемь лет, прожитые молодым художником в Советском Союзе в обстановке человеческого горя и лишений тяжёлой войны, отразились на формировании найденного им своего неповторимого стиля. Многолетнее пребывание его в контакте с российской культурой в условиях обострённого восприятия ею жестокости фашизма, в том числе по отношению к еврейскому народу, оставило в душе Моше уважительное отношение к народу и культуре этой страны. В его творчестве – призывность, обращение к людям, которые были свойственны и российским мастерам культуры в то трагическое время, начиная от плакатной техники и кончая поэзией. Этот тяжёлый для всех жизненный период способствовал становлению как принципиально антифашистской и антивоенной направленности, так и собственных средств его творческого самовыражения.
В 1947 году Моше выехал в Израиль и, пройдя, как и многие, через английские лагеря на Кипре, в год рождения нового государства стал его гражданином. А в 49-м он – уже участник выставки «Оманим олим» - «Художники-репатрианты». И всего лишь через год в престижной тель-авивской галерее Кац – персональная выставка Моше Бернштейна. Затем – полное признание: выставки в музеях Тель-Авива и Хайфы, а в 56-м – даже две персональные в музеях Тель-Авива и Иерусалима. Признание его не только как большого художника, но и его тематики, и его самобытной техники работы тушью, основной в его творчестве. Обращение к этому «оружию» продиктовано отнюдь не тем, что его аллергические бронхи не приемлют долгое общение с маслом – он прекрасно владеет и темперой, и акриловыми красками. Но выработанная им особая манера «Чёрным по белому» наилучшим образом подходит для ностальгической и трагедийной тематики его произведений.
Пожалуй, трудно сказать лучше его многолетнего друга и сподвижника, поэта и редактора журнала «Голдене кайтн» - «Золотое руно» Авраама Суцкивера: «Его живопись не только народная, но и современная, и самая популярная. Если сегодня реалистическое искусство не настолько модно и популярно, то Мойшеле Бернштейн относится к лагерю художников, близких к модернизму. Его чёрно- белое видно даже в темноте».

Еврейское местечко – иллюстрации к собственным стихам
в книгах М. Бернштейна и журналах.
Конечно, эта современность творчества мастера не имеет ничего общего с тем циничным карикатурным подходом к теме Холокоста, который продемонстрировали недавно 33 израильских молодых художника (треть которых, кстати, проживает вне Израиля) на состоявшейся в Берлине выставке под сомнительным названием «Удивительные годы», посвящённой теме Холокоста. Там было представлено множество провокационных «работ», которые, как пишет куратор выставки Тали Тамир, «камуфлируют зло в обличие простодушия, юмора и красоты». Например один из участников показывает «антисемитские карикатуры, в которых фигурирует Гитлер». Тамир поражена тем мировоззрением, которое сформировало в художниках потребительское общество». После бесед с художниками она поняла, какой провал пролегает между её представлением Холокоста и видением молодых художников.
За более чем полвека насыщенной творческой работы мастера в нашей стране состоялось свыше 50 выставок, с его участием и персональных. Это говорит не просто о том, что художник признан, но более того – что он неординарен и востребован подлинными знатоками. Многократно он удостаивается именных премий, званий, медалей. Нет сомнения, что этих наград могло бы быть гораздо больше, не будь Моше Бернштейн исключительно скромен, в чём убеждаешься при первых же личных встречах. И если он часто использует в своём творчестве автопортрет, то это отнюдь не для саморекламы, а для самовыражения, как средство обратить внимание на что-то важное, оставляя в тени свою персону.
Несмотря на столь отрицательное в наше время качество, как скромность, ему не удаётся ограничиться нашей страной: работы М. Бернштейна дважды экспонируются в Голландии, дважды – в Париже, в том числе на выставке еврейских художников в 1960 году. Авраам Суцкивер свидетельствует: «Когда я приезжаю в Париж, как гость, в Монреаль, в Нью-Йорк, в Лондон и даже в Тель-Авив, я вижу его картины, и я сразу осознаю, что я в еврейском доме. Как будто я вижу мезузу на косяке двери».
Действительно, не обратить внимание на это выдающееся отличие и достоинство его произведений просто невозможно. В наше космополитическое время такая цельность в характере и творчестве большого мастера – явление редкое и заслуживающее особого уважения и всенародной благодарности.
Творчество М.Берштейна основано на традициях идишкайта, поэтика – на идише. Он бережно поддерживает и развивает их. К примеру, в своей работе над почтовой маркой, посвящённой идишу, художник использует изображение павлина с афиши спектакля «Ди Мегила» в постановке Ицика Мангера, основанной на пуримской истории Свитка Эстер. Композиция марки – ещё одна достойная страница, написанная мастерски.
В 2005 году маэстро исполнилось 85 лет. В таком почтенном возрасте не так часто встретишь людей, не только полных творческих планов, но и претворявших их в жизнь активно и успешно.
В клубе «Арбейтер-ринг» на улице Калишер в Тель-Авиве друзья – единомышленники и почитатели творчества маэстро тепло поздравили этого замечательного мастера, продолжавшего писать свои оригинальные поэтические произведения, любовно сопровождая их своеобразными иллюстрациями. Мало того: он был полон новых замыслов!
Моше Бернштейн намеревался начать новое большое полотно, много работал над рисунками и продолжал писать свои оригинальные поэтические произведения, любовно сопровождая их иллюстрациями и публикуя в иностранных журналах. Он был верен своей теме еврейского народа, еврейского местечка, еврейской Катастрофы и памяти своей семьи так, как может быть верен настоящий сын своего народа. В те юбилейные дни никто не мог предугадать, что всего через год с небольшим «нашего Мойшеле» не будет среди нас.
Автор этой статьи ранее уже переводил с идиша стихотворения Моше, стараясь передать разнообразие, и в то же время цельность творчества поэта-художника. Ниже – перевод с идиша ещё четырёх его произведений, выполненный в содружестве с Анной Вайнер, которую от всего сердца благодарю.

СТИХИ МОШЕ БЕРНШТЕЙНА
в вольном переводе с идиша Михаила Ринского

ПОМИНАЛЬНАЯ СВЕЧА

Я – поминальная свеча ему,
Сожжённому народу своему.

Вся жизнь моя горит свечою этой,
Возвысившись над мыслью, над планетой.

Близка мне боль людских страданий. С ними
Я голову склоняю пред святыми.

И слёзы, оплавляясь, то и дело
Горячим воском падают на тело.

Средь траура молитвою мерцаю,
Своим примером силы придавая
В страданиях оставшимся живым –
Наперекор невзгодам роковым.

Дни тягостной тоски сменяют ночи:
Закат… Рассвет… Мой век рассредоточен,
Чтоб с вашими святыми именами
Свеча сияла высоко над нами.

ДВА СЕРЕБРЯНЫХ ПОДСВЕЧНИКА

Бродя по старому парижскому бульвару,
В невзрачной пыльной лавке антиквара
Нашёл я два серебряных подсвечника –
Два солнца, две утехи человеческих.

Знакомой формы тонкий силуэт.
Я вспомнил маму, годы детских лет;
Я вспомнил руки тёплые её;
Вернулись вдруг в сознание моё
Наш старый дом с гравюрами на стенах,
В нём – тайны маминых молитв самозабвенных.

Подсвечники я взял. Я помню – в детских
Годах на наших улицах еврейских
За стёклами окон горели свечи
И освещали нам субботы встречу.
Подсвечники беру у антиквара,
Беру их в жизнь свою из лавки старой,
Чтоб грани серебра своим мерцаньем
Будили свет моих воспоминаний.

КТО Я

Я – человек из плоти, злой и нежный.
И я – волна затерянной надежды,
Которая смывает свой же след.

Я – собственного солнца луч в судьбе,
И сам я освещаю путь к тебе, -
И властной надо мною силы нет.

Смешал свой страх я с грустью в тишине –
Здесь всё понятно, объяснимо мне:
Что ж, человек я. Но судите сами:
Зачем смешал я радость со слезами?

МАРК ШАГАЛ

Ангел застыл пред своим удивлением –
Ищет прошедшее, ищет «вчера».
В бликах ребёнок, состаренный гением.
Солнца невидимого игра
На окровавленном, стонущем небе.
Плоская, грустно восходит луна.
Чистую, нежную королеву
Ангел крылатый уносит из сна.

Снова бы в «1001 ночи»,
Жизнью еврейской местечко живёт.
Птичка над рынком: подпрыгнет, подскочит,
С крыши на храме нам грустно поёт.
Ангелы пухлые пальцы целуют.
Щедро рассыпано серебро.
Небо лучится, играет, ликует,
К людям взывая: «Творите добро!»



РАЗДУМЬЯ

В лесу родившись, зверем стал бы ловким;
В горах – обрёл бы пастуха сноровку.
Но я родился в улочках местечка
И быть евреем обречён навечно.

Уверен, молод, по дорогам мира
Бродил, нося с собою кисть и лиру.
Но жизни занавес мой золочёный
Упал, обильно кровью окроплённый.

Я в лес бежал. Мог обратиться в зверя,
Но лишь остался маленьким евреем.
В горах я от опасностей укрылся –
И так и в пастуха не превратился.

Но с самоотречением, с отдачей
Я утешал других, сам чуть не плача.
Мечту о вечном мире я лелеял,
Когда текла в местечках кровь евреев.

Как листик на ветру, так я метался –
Евреем обездоленным остался.

Теперь, когда повсюду кисть и лира
Почти забыли Катастрофу мира;
Когда молчат радетели свободы
О Холокосте моего народа, -

Я не забыл. Мне не остановиться:
Ищу знакомые мне с детства лица,
Ищу их часть, семитский профиль тонкий,
Ищу глаза еврейского ребёнка.

Освенцима высвечивают блики
Еврейские замученные лики.

В миру, который люди потеряли,
Глаза мои ещё не отыскали
Моей души пожизненного плача.
Но я ищу, надеясь на отдачу.

Свои болезненные сны я внёс
В мои стихи, рисунки… Каждый вечер
В душе евреям зажигаю свечи,
Которых уничтожил Холокост.


ОТЧАЯНИЕ УТРАТЫ

Я не был удостоен чести
В ваш смертный час быть с вами вместе.
Был для меня закрыт к вам путь.
И я живу. Вас не вернуть.

Трагизм и ужас Холокоста
И смерти неизбежной поступь –
Как будто был я с вами… Страшно
Мне было – маленькой букашке.

Но слышал я призыв свой к жизни,
Возвышенный в своём трагизме,
Как мог звучать, сливаясь в стон
Вокруг нас колокольный звон.

НЕЗНАКОМКЕ

Слезинки глаз твоих – жемчужины
В моё упали одиночество, -
Свеченье их так было нужно мне:
С ним снова жить на свете хочется.

Деревья шепчут сокровенное,
Луна, скучая, с ночью нежится…
И ты – явленьем, откровением,
И ароматами, и свежестью…

Пои слезами глаз твоих
Мечты иссохшие поля.
Неужто жемчугов святых
Не доживу увидеть я?

Изгибы тела, и слеза,
И смех твой не знакомы мне.
Твои шаги, твои глаза –
В прекрасном фантастичном сне.



Михаил Ринский
Тел. 03-6161361, 0545-529955

ПОДЧИНИВШИЙ СЕБЕ СУДЬБУ ( А. ШАПИРО)

Михаил Ринский

ПОДЧИНИВШИЙ СЕБЕ СУДЬБУ
Герой этого очерка, пройдя через тяжкие испытания, не только вышел победителем над судьбой и смертью, но и на склоне лет нашёл в себе силы для яркого духовного взлёта.

МЕЖВОЕННАЯ ПОЛЬША

В семнадцать лет Арон Шапиро оставил варшавскую хасидскую ешиву: он не считал себя вправе продолжать учёбу, когда семья была в тяжелейшем положении. Отец был неизлечимо болен, мать обременена целым выводком детей: всего в семье их было одиннадцать, и хотя к этому времени, к 1936 году, многие уже выросли и отделились, но и отцу, в прошлом зажиточному купцу, а к тому времени немощному человеку, было уже не по силам кормить семью, даже при том, что мать старалась ему помочь. И хотя отец мечтал увидеть сына раввином, Арону пришлось устроиться на работу продавцом в галантерейный магазин.
В 36-м году политическая атмосфера в Польше была накалена до предела. Активно развернули работу и еврейские организации. Из религиозной среды молодой Шапиро попал в среду молодёжи еврейской рабочей партии Бунд. В то время Бунд и его профсоюзы пользовались среди трудящихся евреев Польши большим авторитетом. Они пытались даже преодолеть произвол хозяев в торговле и ремесленном производстве, где в основном были заняты евреи. Арон вступил в профсоюз Бунда. Кроме того, примкнул к так называемой «Аркадий-группе», которая состояла из религиозной молодёжи, агитировавшей в своих кругах в пользу сотрудничества с Бундом и поддержки его. Общаясь с молодёжью из светских кругов, Арон узнал много нового для себя, осознал, насколько бесправным было положение трудового народа Польши вообще, а еврейских трудящихся - в особенности. А затем получил урок и на своём примере.
Профсоюз предложил хозяину магазина повысить Арону зарплату.
- Разве я нанимал тебя через профсоюз? Уходи! - сказал хозяин, и ему пришлось уйти. Правда, через какое-то время профсоюз подыскал в другом магазине место, на которой Шапиро проработал до самой войны.
В 1938 году умер отец. Арон помогал матери, как только мог. Правда жизни всё яснее открывалась молодому человеку. Арон был на перепутье. Как раз в этом духовном состоянии его застала война, когда 1сентября 1939-го немецкий кулак сразил Польшу наповал.

В БЕЛОРУССИИ

6 сентября Арон, как и многие варшавяне, ушёл из столицы на восток : по радио призывали польскую молодёжь в ряды частей армии, формируемых в восточных городах для отпора врагу. Но когда он оказался в Люблине, там уже предупреждали по радио, что вот-вот в город вступят оккупанты. 17 сентября Шапиро был уже в Ковеле, и как раз в этот день Молотов выступил по радио о вступлении Красной армии в Западную Украину и Западную Белоруссию. В Ковеле пошли слухи, что советские войска дойдут до Варшавы, но они остановились у реки Буг, и надежда Арона на возвращение не сбылась.
В Ковеле началась мобилизация беженцев на работу в Россию. Арон не принял советское гражданство, и ему грозила отправка в лагеря. Удалось присоединиться к группе польских коммунистов, направлявшейся в Минск , на работу на обувной фабрике имени Кагановича. Там его определили в раскройный цех. Поселили в общежитии. Не имея знакомых, не зная языка, заскучал было, но познакомился с одним местным евреем, стал заходить к нему домой - немного повеселел. Как-то новый знакомый пригласил его в редакцию газеты на идише «Эйникай» («Единство»). Там попросили перевести с польского на идиш хронику польских газет. В газете «Экспресс», в номере, вышедшем уже при немцах, Арон с ужасом прочёл - это сообщение он запомнил на всю жизнь почти дословно: «15 евреев расстреляны на улице Налевки, 9. Еврейский бандит, которого преследовала полиция, застрелил полицейского. В отместку за это немецкая полиция арестовала 15 евреев из дома, где он скрывался, и расстреляла их...». Факт, переведённый Ароном, поразил всех в редакции: тогда ещё к подобному не привыкли. Шапиро понял, что о возврате в Варшаву можно только мечтать.
Кончался месяц работы, предстояла первая получка. Арон хотел использовать её на посылку матери и сёстрам в Варшаву. Уже наступил январь 40-го, было холодно, морозно, и он пришёл на работу в тёплой куртке. Получив получку - более 300 рублей - и положив её в портмоне, Арон по неопытности оставил его в куртке в гардеробе. После работы Шапиро зашёл домой к своему здешнему знакомому - показать письмо из дома. Но в куртке не оказалось ни письма, ни портмоне, а значит - и ни денег, и ни документов. Бросился назад, на фабрику - не пускают: приходи завтра, в свою смену.
Назавтра с утра пришёл к начальнику, рассказал. А тот в ответ:
- У нас воров нет! Становись к станку, работай!
Арон так и сел на пол, от отчаяния у него навернулись слёзы на глаза. Кто-то из присутствовавших повёл его в партком. Там сочувствие выразилось в обещании выдать после смены 50 рублей - «дотянуть до получки». Конечно, этого и «дотянуть» было мало. Но был ещё и серьёзнейший вопрос документов: в чужой стране, без гражданства, без языка...
Но беда, как говорят, не приходит одна: как раз в это время в партбюро пришёл человек, которого Арон меньше всего ожидал и желал увидеть: Давид Фрухтман в Варшаве после запрещения компартии примкнул к Бунду и «внедрился» в «Аркадий-группу», в которой состоял и Шапиро. Религиозные быстро «опознали» коммуниста и выдворили его из группы. И вот - несвоевременная встреча. С Давидом вошла и его подруга Рахель, тоже знакомая Арону. Давид его сразу узнал:
- Товарищ Шапиро? Как ты оказался здесь? Что ты тут делаешь? А кто ещё, признайся, тут из «Аркадий-группы»? На первый случай мы с тобой ничего не сделаем, но помни...
Хотя Рахель вступилась за Арона и уговорила Давида оставить его в покое, но у него не было никакой уверенности, что Давид не поднимет вопрос, ссылаясь на религиозное прошлое Шапиро.
Арон решил возвратиться в Варшаву из этой страны, встретившей его так негостеприимно. Он чувствовал себя между молотом и наковальней, и уж если ему суждены страдания, то лучше дома, рядом со своими. Он не мог знать, что его матери и двум сёстрам предстоит погибнуть, а может быть они уже были убиты к тому времени фашистами: время и обстоятельства их гибели выяснить так и не удалось.
Для возвращения нужны были деньги и документы. Но, конечно, выданные 50 рублей - не те деньги. Продал костюм за 400 рублей. С помощью местного своего знакомого Арон установил контакт с работником НКВД, который «сделал» ему пропуск лишь на один день для проезда в приграничный Белосток. В вагоне поезда Шапиро оказался единственным пассажиром. Проверявший пограничник действовал, очевидно, по отработанной схеме:
- Вы, евреи, едете спекулировать! А ну, сойдём на перрон!
Понимая, что за этим может последовать, Арон отдал ему последнюю сотню.
В Белостоке висели объявления, предлагающие желающим выехать в Польшу зарегистрироваться 1 апреля 1940 года. Был вариант с риском переправиться через пограничную речку нелегально, но, прочтя объявление, Шапиро выбрал законный путь.
1 апреля сотни людей с восьми утра ждали своей очереди. Когда подошла очередь Арона, ему дали подписать декларацию о его желании выехать в... Германию! Арон даже и разобраться не успел, что подписывает, но в любом случае главным было то, что, выйдя в другую, указанную ему дверь, он тут же был посажен в машину и отвезён прямо в тюрьму. Дали срок сразу по двум статьям: 120-й - попытка нелегального перехода границы и 39-й - бродяжничество. Три месяца продержали в тюрьме Белостока, а затем год в Витебске, до июня 1941 года. С началом войны вывезли в Горький.

В ГЛУБОКОМ ТЫЛУ

В Горьком Арон просидел до сентября 41-го, когда , по соглашению с польским правительством в эмиграции, польских граждан начали освобождать и развозить по всему Союзу на «свободное поселение». Шапиро попал в группу , направленную в Чувашию на лесоповал. В бараке разместили по десять человек в комнате - ни кроватей, ни столов, ни постелей, ни электричества, и даже - ни керосиновых ламп... Решили бежать все вместе. Сели на поезд без билетов и поехали туда, где теплее - на юг. Так и доехали до Ташкента. Там беженцев в город не выпускали: в загоне у вокзала скопились тысячи людей. Порой появлялись вербовщики. С группой поляков Арон оказался в колхозе «Большевик», в 30 километрах от Самарканда.
Сначала кормили хорошо: хлеб, мясной суп... Но в ноябре кормить практически перестали. Три месяца вообще не давали хлеба. На полях собирали всё, что можно было съесть. Люди опухали, болели, умирали от голода... Заболел и Арон. С высокой температурой его привёз узбек на арбе в госпиталь города Красноармейска. Госпиталь переполнен; принимают только раненых, прибывающих с фронта. Вокруг госпиталя - десятки больных, лежавших прямо на земле. А шёл уже февраль 42-го, был мороз...
Не зная, что делать с Ароном, и не имея возможности остаться, узбек, когда наступила ночь, переложил его на крыльцо, прямо под дверь госпиталя, сунул ему в карман направление в госпиталь и уехал. Вышла сестра, достала направление Арона, позвала вторую, и они вдвоём, взяв больного за руки и за ноги, раскачав, сбросили его с высокого крыльца прямо на землю. С большим трудом, из последних сил Шапиро дошёл до вокзала - там было тепло. Лёг на лавку и уснул. Но в полночь пришёл дежурный и всех выгнал: уборка. Вышел на улицу, силы окончательно оставили его, лёг прямо на землю у стены вокзала и заснул...
Проснулся утром - засыпан снегом. Не было сил даже сесть. И вокруг - ни души. Думал - уже конец. По счастью, мимо шла пожилая женщина, как оказалось - еврейка. Помогла подняться, довела до расположенного недалеко дома, дала молока и чёрный сухарь. Реакция больного и изголодавшегося организма Арона на эту пищу была такой, что женщина испугалась, позвала соседку, та - молодого поляка. На телеге Арона отвезли к горсовету; молодой человек зашёл в него и каким-то образом быстро получил чьё-то распоряжение на госпитализацию больного во всё тот же госпиталь. И те же сёстры, что сбрасывали Шапиро с крыльца, на сей раз приняли его, выкупали, положили в чистую кровать и осторожно накормили.
Несколько недель Арон приходил в себя, а затем его, ещё больного, перевезли в стационар при отделении Союза польских патриотов, действовавшем, как ни удивительно, в этом небольшом городе в 30 километрах от Самарканда. В двух комнатах стационара больные лежали прямо на полу, вместе - мужчины и женщины. Питание приносили из госпиталя. Из полагавшихся 400 граммов хлеба и супа больным оставалась половина. В этих условиях выздоровления просто можно было не дождаться...
Как-то больных стационара осматривала врач, еврейка. Отнеслась к Арону более внимательно, оставила лекарства, а главное - настояла на том, чтобы ему давали полный паёк хлеба и супа. Молодой организм начал побеждать болезнь. Когда решили, что Шапиро достаточно окреп, дали 50 рублей, буханку хлеба и отправили на станцию. Поехал на север, сам не зная - куда.
Уже наступила весна 42-го. Оказался в Казахстане, в селе Бурное, на торфяных разработках. Кормили хорошо, зато жилья не было никакого. Спали в шалашах из торфяных брикетов. Пока было лето, было нормально, но к осени вот-вот должны были начаться дожди, как быть - никто из рабочих не знал.
И снова неожиданно пришла удача: появился директор местного сельскохозяйственного техникума, казах. Опросил всех и отобрал Шапиро и ещё троих. Получили общежитие, стипендию, столовую, для того времени - мечта! Год проучился Арон, а затем один из ребят, поляк, где-то прочёл объявление и предложил написать в Ташкентский институт ирригации и механизации сельского хозяйства - ТИИМСХ. И вот, к лету 43-го, из Ташкента пришло приглашение на подготовительное отделение института. Там отучились, получили аттестаты зрелости и были приняты на первый курс института. Но стипендия была всего 270 рублей, этого было мало даже на то, чтобы выкупить продуктовый паёк. Выхода не было, на знаменитом ташкентском базаре занимались перепродажей. Угодили в милицию; их хотели посадить, но институт вызволил, а потом всё-таки, опасаясь неприятностей, директор исключил провинившихся студентов.
И тут же военкомат мобилизовал изгнанных из института и направил в трудовой батальон. С призывниками здесь долго не церемонились: научили держать винтовку и направили в отряд охраны Ростсельмаша, который в те годы был в эвакуации в Ташкенте. Так Арон Шапиро и проработал там до 46-го, до возвращения в Польшу. В 45-м познакомился с еврейской девушкой Марьям, тоже из Польши, и там же, в Ташкенте, молодые отпраздновали свадьбу.

ЧЕРЕЗ ПОЛЬШУ - В ИЗРАИЛЬ

Лишь в июне 46-го Арон и Марьям получили пропуска в Польшу и приехали в город Ледница, недалеко от Вроцлава, на бывшей немецкой территории. В Леднице в то время ещё размещался штаб маршала Рокоссовского. У семьи Шапиро с самого начала не было желания задерживаться в Польше, тем более, что как раз в 46-м уже был кровавый погром в Кельце, и многие евреи уезжали кто куда: кто в Палестину, а кто даже и в Германию. Требовалось приглашение; родственники Марьям должны были прислать его из Уругвая, но замешкались, и тут польские власти закрыли границы и запретили эмиграцию.
Так молодая семья и прожила в Польше до 1956 года, пока не приоткрылся временно «железный занавес», чем они сразу и воспользовались. А в эти десять «польских» лет Арону пришлось поработать и в местных кооперативах, и на вредном производстве - вулканизации, и в магазине продавцом.

В Нью-Йорке на Всемирном конгрессе партии БУНД. Арон Шапиро -

слева. Рядом с ним - Владка Мил, легендарная связная Варшавского гетто.

В первые два года, до 48-го, в Польше активно работала еврейская партия Бунд. Затем она вынуждена была прекратить свою деятельность, отказавшись от объединения с другими партиями в единую Польскую объединённую рабочую партию, как того требовали власти. В течение этих двух лет Арон участвовал в работе местной партийной организации, хотя проявить себя в общественной работе в то время у него возможности не было: семья начинала жить с нуля, надо было зарабатывать. Были и семейные радости: Марьям за эти годы родила троих - сына и двух дочерей.
Но вот, наконец, в сентябре 56-го поездом выехали в Вену, а оттуда самолётом - на «Бен-Гурион». С аэродрома направили в Акко, дали небольшую квартиру. Работу в Израиле Арон начал с изготовления сумок. Бывшего варшавянина Шапиро тянуло поближе к центру, к большому городу. И когда материально окрепли, купили квартиру под Хайфой, в Кирьят-Бялике и с1965 года так там и живут. В 70-м Арон начал работать на крупном оборонном заводе и до выхода на пенсию в 84-м трудился на нём.
За это время дети выросли, все получили образование и все трое - на высоких и очень необходимых людям постах. Внуки, правнук - счастливая компенсация деду и бабушке за пережитое.
Арона всё время тянуло к людям, в общественный коллектив. Он часто по-доброму вспоминал сравнительно недолгое, но интересное предвоенное время, когда общался с активистами Бунда и сам участвовал в их работе. Как только переехал жить в Кирьят-Бялик, Шапиро начал а посещать клуб отделения Бунда в Хайфе и постепенно стал одним из его активистов, а с 85-го возглавил это отделение. Лишь тяжёлая болезнь вынудила его прекратить эту работу в 1995 году. Но Арон Шапиро остаётся членом руководства Союза Бунд Израиля. Ещё в 1994 коду он и редактор газеты «Лебенс фрагн» Ицхак Люден представляли организацию Израиля на Всемирном конгрессе Партии Бунд в Нью-Йорке, где выступили с докладами о положении в стране и работе израильского Бунда, участвовали в прениях об общем положении партии в мире, встречались с интересными людьми.

Книга Арона Шапиро "Человек и судьба"
Ещё в 80-х годах Арон Шапиро начал публиковать статьи в «Лебенс фрагн» на самые разные темы, политические и литературные, стал членом редколлегии газеты. Он подчёркивает большую положительную роль, которую сыграл и продолжает играть Ицхак Люден в его литературном и журналистском развитии. Шапиро публиковался в «Летцте наес», «Форвертс», «Цукунфт», в варшавской «Дас идише ворт». Кроме статей на идише, в журнале «Хишбон» выступает на иврите. Читает лекции по еврейской литературе...
В 2002 году изданы два романа Арона Шапиро, объединённые в книге «Человек и судьба», написанные на идише. В томе - 570 страниц. А в 2006 году ещё одна книга "Ушедший с ветром".
Несмотря на возраст, перенесённые жизненные невзгоды и тяжёлые болезни, он бодр и полон творческих планов - этот волевой человек, подчинивший себе свою судьбу.